Воронцов скучал

Воронцов скучал. По ночам ему было совсем нечем заняться. Голуби устроились на ночлег где-то под крышами, разноцветные стайки молодежи разлетелись кто куда с окружавших его цепей, новостей никто не приносил.

Город- огромный, чудный, вольный город спал. Светлая, лунная ночь опустилась на улицы, бульвары и деревья. В уютных двориках домов, хранивших историю, было пусто и тихо.
Дворики замерли до следующего утра.
А днем в них кипела разноцветная, яркая жизнь- бегали розовощекие, пухлые дети; готовили рИбу и курочку; окна, увитые виноградом, были открыты настежь. И помнилось еще, как когда-то, давным-давно, бабушки-матроны, подогнув подолы юбок, полоскали в тазах под колонками белые-белые простыни, и потом хрустящие полотна на веревках трепал ветер.
В этих двориках два столетия жила, казалось, сама душа города.

Воронцов громко вздохнул. Так, чтоб им всем было слышно. Ему просто необходимо было с кем-то поговорить.

-Катенька! Катенька, матушка, вам не жарко-то? Поди, на солнце весь день- вроде как издалека начал он.
Екатерина, очнувшись, вздрогнула, поправила складки своего бронзового плаща и посмотрела по сторонам.
-Ах, князь, это вы! Нет-нет, не жарко, ветер-то с моря весь день.
Хорошо мне, князь, хорошо. Разве ж думала я, что такой город будет.

Сверху ей было видно все: и в старом городе каменный колодец, на дне которого блестели монетки; и белый, почти воздушный мост, построенный для тёщи, и, без сомнения, именно поэтому неустойчивый...

-Итак, я жил тогда в Одессе!- донеслось с бульвара, и они оба посмотрели туда.
-Позвольте-позвольте, а кто ж это там декламирует?- Екатерина с высоты своего постамента царственно осматривала крыши домов- старых, но сохранивших красоту изысканных лепных фасадов.
-А это, матушка, позвольте сказать, проказник наш, Сашка Пушкин.
Скучно ему одному там, вот и декламирует сам себе. Не с пушкой же разговаривать...- деликатно подсказал ей снизу Франц де Волан.

-Много вы понимаете- ворчливо отозвалась пушка.- Я потому немногословна, что жду.
-Ждет она... С моря погоды.- хихикнул с Преображенской Гаврик, и Петька тотчас же слегка толкнул его локтем в бок.
-Да, жду,- заурчала пушка.- Вот как пройдет мимо меня двадцатилетняя девственница, так и пальну салютом. Вы как хотите, а у меня легенда есть. А раз есть, то выполнять надо. На страже я.
-Ага! Пройдёт! Двадцатилетняя!- Пушкин усмехнулся.- То-то ты уж больше сотни лет как молчишь!
И, подумав, добавил:
-Вот ведь соседушку мне дали- ни поговорить, ни обсудить, только и остается, что на бульвар смотреть.

-Так отчего ж не посмотреть, коль красота такая!- донеслось откуда-то из-за угла.
То Де Рибас, облокотившись на свою лопату, стоя в самом начале знаменитой на весь мир улицы, вступил в разговор.
-А неплохо мы потрудились с вами, правда, господа? Ведь что здесь было? Берег моря, да степь. Ну, крепость старая. А сейчас? А сейчас гляньте-ка! Гляньте-ка, на это- что ни дом- то шедевр, что ни улочка- то история. Разве ж есть где еще город с такой душой?
Вот и Апельсин подтвердит. Апельсин, апельсин, поди-ка сюда!
- Нудоело мне ходить туда-сюда- устало отозвался Апельсин с другого конца бульвара.- Уж находился. То на Сашкиной улице, на Пушкинской остановился, старику Лаокоону в компанию; а вид-то там какой был- на театр- ах, какой потрясающий вид! То на бульвар поставили. Нет уж. Теперь буду стоять тут. Мне и тут нравится, хватит с меня путешествий!- проворчал Апельсин, и железные кони, прильнув к его бронзовому боку, одобрительно заржали.

-Ах, хватит спорить, господа!- улыбнулась Екатерина.- Кстати, отчего молчит наш герцог? Кому, как не ему, должно быть, есть, что сказать.
Императрица склонилась, положила Указ-с-которого-все-началось к своим ногам, и обернулась:
-Герцог, как вы поживаете, любезный?
-Ах, матушка, годы своё берут. Людей много, устал я от людей, уж и покоя хочется, вот как сейчас- ночь да тишина. А так, матушка, уж сколько я всего для города этого сделал. И что? Разве ж помнит кто? Все ходят, да люк тот самый ищут... А называют-то меня как? Всё по-простому- Дюк да Дюк. Никакого почтения мне, матушка.
-Герцог, ну не волнуйтесь Вы так, милейший, помнят вас, еще как помнят! Ведь к Вам и едут. Ведь просто Дюком называют Вас не от малого почтения; да ведь это же любя, по-свойски. Кто, как не Вы, великий Ришелье, известны всем? Будьте снисходительны, герцог. И потом, больше смотрите на воду, это успокоит Вас.

- И то верно...- вздохнул Де Ришелье, и всмотрелся вдаль, вспоминая, как когда-то давно по мощеным улицам и переулкам цокали копытами кони, и Гигантская лестница бесконечным полотном спускалась прямо в гладь прозрачно-синей соленой воды...
Теперь уж не то, думал, но ведь годы, годы. Воду у подножия укротили, и теперь там дорога, порт, причалы, да бронзовая морячка-мать с ребенком смотрят далеко-далеко в море, и машут отплывающим от этих берегов кораблям.

И огни высоток- на другом краю берега, в тихих районах; и кажется ночью, когда земли не видно, что огни эти горят прямо над морем, рядом со звёздами и луной, оставляющей на воде серебристую дорогу в горизонт.

Вырос город, думал Ришелье, огромным стал. И кони давно не цокают копытами по этим улицам, и нет больше лихих горластых биндюжников, но мостовые остались. И деревья, которые когда-то были тоненькими-тоненькими, стали могучими и сильными, и накрыли зелеными шалями мощеные бульвары, цветущие клумбы, старые дома, и узкие дворики со многими-многими арками; дворики, в которых живет душа этого большого, доброго, одного-единственного в мире города, где есть такое солнце и такое море. Города, где рады всем.

- Посмотри на Дюка с люка- вдруг ехидно заскрипел Двенадцатый стул из Горсада, не проявляя ну абсолютно никакого уважения к старому герцогу,- так это ж разве тяжело? Ну ходят вокруг, ну смотрят, а хоть и с люка, так стой себе, да радуйся. Вот мне- да, так тяжело, и ходят ко мне, и сидят на мне. Уж всего отполировали, сил моих нет это терпеть!

- Молчи, дуралей, ходят ему- бронзовый Утёсов, до этого молча, с лёгкой улыбкой, смотревший на огни главной улицы- знаменитой улицы- повернулся.-Любят тебя, колченогого, потому и ходят. Придёт зима, ещё скучать будешь. Ко мне вот тоже ходят, но я же не ворчу, хоть и старше.
-Вам-то лучше, Вас хоть обнять по-всякому норовят, а женщины, что помоложе- так вообще прямо на колени садятся; Вам ли жаловаться, милейший?- примирительно проворчал стул и затих.

- Женщины...- мечтательно протянул Леонид,- да будь я помоложе, да не в бронзе! Эх, какие в этом городе женщины! Сколько я на своём веку городов повидал, но, скажу вам, таких женщин нет больше нигде! Был бы я снова молод, да не был бы изваянием- таки прошелся бы по этим улицам, подышал бы этим воздухом, как когда-то... Поверьте мне, старику, это лучший город на свете. Уж я-то знаю...

Старый джазмен снова откинулся на свою витую скамейку, мечтательно улыбнулся, и тихо-тихо запел:
Есть город, который я вижу во сне,
О, если б вы знали, как дорог
У Чёрного моря явившийся мне,
В цветущих акациях город.

Два льва в Горсаду молча стояли на страже. Парочка, забывшая про время, сидела, обнявшись, на бортике уснувшего поющего фонтана, в окружении розовых кустов, и, похоже, совсем не замечала того, что происходит вокруг, и не собиралась уходить.
В воздухе прозрачной весенней ночи пахло морем- тёплым, синим-синим одесским морем.

- Тише, господа, тише, давайте послушаем. Ведь как хорошо поёт!- Воронцов приложил палец к губам, потом сложил руки на груди, и застыл.
Над Одессой вставало ласковое южное солнце, будило голубей, розовые кусты у фонтана, корабли у причалов, трамваи и людей.

Лаокоон снова начинал свою многолетнюю борьбу с гидрой- уже давно бессмысленную- потому, что давно они стали одним целым- и старый жрец, и гидра, ведь сколько веков вместе; пушка была на страже, и горестно вздыхала, ожидая, готовая салютовать;
кони везли Павлу апельсины, Пушкин смотрел на зеленый Приморский бульвар, весь опутанный разноцветными огоньками, и старый платан рядом нашептывал ему сюжеты.
Оперный застыл величавой короной, а Екатерина улыбалась уголками губ, держа в царственной руке Тот-самый-указ-с-которого-всё-началось, и думала о чём-то своём.
И четыре отца-основателя у ног ёё замерли почтительно, осматривая площадь.

Одесса просыпалась.